Собака кусака

Она была сама по себе. Даже без имени. Никто и близко не знал, где она пропадала всю эту долгую зиму и чем кормилась. К теплым избам ее не подпускали дворовые собаки, не менее голодные, чем она сама, но при этом сильные и гордые своею принадлежностью. Когда, гонимая жутким голодом или страшной потребностью в общении, она появлялась на улице, – ребята начинали бросать в нее камни и палки, а взрослые весело улюлюкали и ужасающе, пронзительно свистали. Забыв себя со страху, метясь из стороны на сторону, натыкаясь на людей, она помчалась на самый край поселка и спряталась в глубине огромного сада, в одном месте, известном только ей.
В этом саду она зализывала раны и ушибы, восстанавливала силы, копила страх и злобу. За всю жизнь ее приласкали только один раз. Это был пьяница, возвращавшийся домой из кабака. Он всегда всех любил, всегда всех жалел, бурча себе под нос что-то неразборчивое о добрых людях, о том, что надеется на добрых людей. Пожалел он и эту собачонку, грязную, некрасивую. Его бесцельный, пьяный взгляд случайно упал на беднягу.
- Жучка!- позвал он ее к себе именем, общим для всех собак.- Жучка! Ну иди сюда,
не бойся!
Жучке жутко хотелось подойти. Она дружелюбно виляла хвостом, но подойти все же не решалась.
Мужик легонько похлопал себя ладонью по коленке и внушительно произнес:
- Да пойди, дура! Ей-Богу, не трону!
Собака колебалась, все сильнее размахивала хвостом, и несмелыми маленькими шажками приближалась к пьянице, его настроение уже изменилось. В его памяти всплыли все обиды, возникшие от добрых людей. Он почувствовал скуку, жуткую злобу и, когда Жучка все же подошла и легла перед ним на спину, со всего размаху пнул ее в бок носком сапога.
- У-у, мразь! Тоже лезет!
Собака взвизгнула не столько от боли, сколько от неожиданности и обиды, а
пьяница, шатаясь из стороны в сторону, побрел домой, где долго и сильно бил жену и на мелкие куски изорвал совершенно новый платок, который неделю назад купил ей же в качестве подарка.
С того момента собака не доверяла вообще никому, особенно тем, которые ее подзывали чтобы приласкать. Собака, поджав хвост, тут же убегала, а иногда со страшной яростью набрасывалась на них и изо всех сил кусала, пока ее не начинали отгонять камнями и палкой. Одной зимой она жила под террасой пустой дачи. У дачи не было сторожа, и собака охраняла ее совершенно бескорыстно: выбегала каждую ночь на дорогу и лаяла до хрипоты. Вернувшись под террасу, она все еще продолжала злобно ворчать, но в этом ворчании помимо злобы чувствовалось, довольство собой, гордость. Зимние ночи тянулись долго-долго. Черные окна совершенно пустой дачи угрюмо смотрели на обледеневший сад. Иногда в этих окнах будто бы вспыхивал голубой огонек: то это было отражение упавшей звезды, то остророгий месяц робко посылал свой луч.

Пришла весна. Тихая дача огласилась громкими голосами, скрипом
колес и мерзким топотом людей, несущих всякие тяжести. Это приехали городские дачники, целая веселая компания, состоящая из взрослых, детей и подростков, опьяненных чистым воздухом, теплом и светом. Кто-то громко кричал, кто-то просто пел, кто-то смеялся высоким женским голосом. Выбежавшая в сад хорошенькая девушка в форменном коричневом платье была первой, с кем познакомилась собака. Жадно и нетерпением желая обнять и прижать к себе все видимое, она устремила взгляд на ясное безоблачное небо, затем на красноватые вишневые сучья и тут же легла на траву, лицом к жарящему солнцу. Потом столь же внезапно поднялась и, обняв себя руками, целуя весенний свежий воздух, выразительно и серьезно произнесла:
- Вот весело-то!
Сказав это, она быстро закружилась. В ту же минуту тихонько подкравшаяся
собака с яростью вцепилась зубами в подол платья, со всей силы его рванула и быстро, но так же тихо скрылась в густых кустах смородины и крыжовника.
- Ааа! Там злая собака! – убегая из сада, кричала девушка. Еще долго слышался ее
встревоженный голос: – Мама, дети! В сад не ходить: там огромная злая собака!

Глубокой ночью собака тихонько подкралась к даче и бесшумно улеглась под террасу на свое место. Пахло людьми, через открытые окна доносились тихие звуки
чьего-то дыхания. Дачники спали, были совершенно беспомощны и ни капельки не страшны. Собака ревниво их сторожила: спала только одним глазом, а при каждом шорохе просыпалась, вытягивала голову. Глаза светились так, что казалось, будто это два неподвижных огонька. Тревожных звуков было очень много чуткой весенней ночью: то в траве прошуршало что-то маленькое и постепенно подбиралось к самому носу собаки; то раздавался хруст прошлогодней ветки под уснувшей птицей, то на шоссе прогрохотала тележка со скрипящими возами.
Приехавшие дачники оказались добрыми людьми, а то, что они находились далеко за пределами города, дышали свежим воздухом, любовались окружавшей их растительностью и голубым небом. Это их делало только еще добрее. Сначала они хотели куда подальше прогнать запугавшую их собаку и даже пристрелить ее из револьвера, если не убежит, но потом просто смирились с ночным лаем и иногда утром вспоминали:
- А где же наша собака-кусака?

Это имя собака кусака так за ней и осталось. Бывало, что даже днем кто-то замечал в кустах темное тело, куда-то пропадавшее при первом же движении руки, бросавшей хлеб, – будто бы вместо хлеба бросали камень,- и в скором времени к собаке-кусаке все привыкли, называли ее “своей” собачкой и по-разному шутили касательно ее дикости и беспричинного страха. С каждым днем собака-кусака постепенно сокращала расстояние, отделявшее ее от дачников. Собака-кусака постепенно присмотрелась к их лицам, изучила их привычки: примерно за полчаса до обеда она уже сидела в кустах и ласково помаргивала. Наташа – та самая школьница, простившая обиду, окончательно ввела собаку-кусаку в свой счастливый круг отдыха и веселья.

- Собака-кусака, иди ко мне, не бойся!- звала Наташа к себе.- Иди ко мне, моя хорошая! Косточку хочешь? Хочешь, косточкой угощу? Ну, иди же, не бойся!
Но собака-кусака все-таки не шла – боялась. Потихонечку, легонько похлопывая себя ладонью по ноге, говоря так ласково, насколько это было возможно с ее красивым голосом, Наташа подкрадывалась к собаке-кусаке, а сама боялась – вдруг она опять нападет.
- Я люблю тебя, Собака-кусака, правда! У тебя такой миленький носик, такие красивые глазки! Иди скорей ко мне, я тебя не обижу!
Брови Наташи поднялись, ведь у нее самой был такой миленький носик и такие красивые глаза. Солнце поступило мудро, горячо расцеловав, до красноты щек, ее молоденькое личико. И собака-кусака второй раз за всю свою жизнь опрокинулась на спину и закрыла глаза. Она не знала наверняка, ударят ее или все же погладят. Но ее все-таки приласкали. Маленькая, горячая рука нерешительно прикоснулась к шершавой голове, свободно и смело заскользила по всему шерстистому собачьему телу, лаская, тормоша и щекоча.
- Мама! дети! Смотрите: я ласкаю нашу собаку-кусаку! – закричала Наташа.
Тут же прибежали шумные звонкоголосые дети, быстрые и светлые, словно
капельки разбежавшейся ртути. Собака-кусака замерла от страха и ожидания чего-то плохого: она поняла, что, если на этот раз ее кто-нибудь ударит, она уже не сможет сцепиться своими острыми зубами в тело обидчика – у нее просто отобрали ее
непримиримую злобу. А когда все стали гладить ее, она еще долго
вздрагивала от каждого прикосновения ласкающих рук. От непривычной ласки ей было больно, словно от удара.
Всей своей собачьей душой расцвела собака-кусака. У нее появилось имя, на которое она отзывалась, на которое неслась из зеленого сада, она служила людям, которым принадлежала. Разве этого мало для собачьего счастья? По своей привычке она ела мало, но даже это значительно ее преобразило – когда-то безобразная длинная шерсть, ранее свисавшая рыжими, сухими комьями, стала ярко-черной, лоснящейся, словно атлас, а засохшая на брюхе грязь попросту исчезла. Никому теперь и в голову не приходило ее дразнить, бросить камнем, стукнуть палкой, когда она просто так выбегала к воротам и начинала важно осматривать улицу.
Но такой гордой и независимой собака-кусака бывала исключительно наедине. Страх еще оставался, он еще не успел выпариться огнем ласк из ее собачьего сердца, поэтому каждый раз при появлении людей, при их приближении, собака-кусака по привычке ждала побоев. Еще долго всякая ласка была для нее полной неожиданностью, чудом, которого она долго не могла понять, на которое не знала как ответить. Собака-кусака вовсе не умела ласкаться. Другие собаки, к примеру, умеют вставать на задние лапки, могут тереться у ног, могут даже улыбаться, тем самым выражая свои чувства, но она этого не умела.
Единственное, что могла сделать собака-кусака, это опрокинуться на спину, в страхе закрыть глаза и чуть-чуть взвизгнуть. Этого было мало, она не знала как выразить свой восторг, свою благодарность и любовь. Внезапно собака-кусака начала делать то, что, быть возможно, когда-то видела у других собак, но сама уже давным-давно забыла. Собака кусака начала нелепо кувыркаться, неуклюже прыгать и вертеться вокруг себя. Ее тело, всегда бывшее очень ловким и гибким, превращалось в неповоротливое, смешное и жалкое.
- Мама, дети! Смотрите, наша собака кусака играет!- кричала Наташа и, заливисто смеясь, просила: – Еще, еще! Вот так! Молодец!
Тут же все собирались и смеялись, а собака кусака вертелась, кувыркалась, падала. Никто в ее глазах не видел странной мольбы. Прежде на собаку улюлюкали и кричали, дабы увидеть ее страх и отчаяние. Теперь же ее нарочно ласкали, чтобы пробудить в ней прилив любви, проявляющийся в бесконечно смешных, нелепых и неуклюжих проявлениях. Не проходило ни одного часа, чтобы кто-нибудь из детей или подростков не кричал:
- Собака кусака, милая, поиграй!
И собака кусака начинала вертеться, кувыркаться, падать под несмолкаемый веселый
хохот. Ее всегда хвалили – и при ней, и за глаза. Жалели же только об одном – при
посторонних людях, иногда приходивших в гости, она не хотела играть. Вместо этого собака кусака либо убегала в сад, либо пряталась под террасой.
Постепенно собака кусака привыкла к тому, что больше не приходится заботиться о пище, так как в одно и то же время ей выносят покушать, потому уверенно и совершенно спокойно ложилась на свое любимое место под террасой и уже сама искала и просила ласки. Собака кусака потяжелела: стала редко бегать с дачи, а когда маленькие дети пытались позвать ее с собой в лес – виляла хвостом и тихонько исчезала. Однако по ночам ее сторожевой лай был все такой же громкий и бдительный.

Желтыми шагами пришла осень, частыми дождями плакало небо. Дачный поселок стал постепенно пустеть и умолкать.
- Что же нам делать с собакой-кусакой?- в размышлениях спрашивала Наташа. Она сидела, обеими руками обхватив колени и печально глядя в окно, по которому катились блестящие капли дождя.
- Наташа, что за поза? Кто так сидит? – сказала мать, а потом добавила:- А Собаку-кусаку все-таки придется оставить. Бог с ней!
- Жа-а-лко,- протянула Наташа.
- Ну что теперь? В городе у нас не дом, а квартира, а в комнатах, сама понимаешь, ее держать нельзя.
- Все равно жалко, – повторила Наташа. По ее щеке потекла слеза.
- Догаевы давно мне уже предлагали щеночка, – попыталась утешить дочку мама. – Говорят, породистый и уже служит. А эта просто дворняжка! Ты слышишь меня?
- И все равно жалко,- повторила Наташа.
Снова пришли какие-то люди. Заскрипели возы, застонали. Говора было меньше, смеха не было совсем. До смерти напуганная чужими людьми, предчувствуя беду, собака кусака ринулась на край сада, откуда, сквозь редкие кусты, неотступно смотрела на свой любимый уголок террасы и на сновавших по нему людей в красных рубахах.
- Ты здесь, моя бедняжка, – сказала вышедшая Наташа. Она была уже
одета по-дорожному – в то самое коричневое платье, кусок которого оторвала
собака кусака, и черную кофточку. – Пойдем со мной!
Они вышли на шоссе. Дождь то усиливался, то утихал. Все пространство от почерневшей земли до самого неба было переполнено клубящимися, быстро плывущими облаками. Снизу было видно, что они были тяжелы и непроницаемы для солнечного света от насытившей их воды. А солнцу так скучно за этой плотной стеной. Впереди, неподалеку, находилась застава, а возле нее – трактир с красной железной крышей. Около трактира толпа людей дразнила местного деревенского Илюшу.
- Дайте копеечку, – гнусаво протянул дурачок, а злые, насмешливые
люди наперебой отвечали ему:
- А дрова колоть хочешь?
И Илюша после таких слов грязно и цинично ругался, а они без всякого веселья хохотали.
И вот, прорвался солнечный луч. Желтый и анемичный солнечный луч, словно солнце страдало какой-то неизлечимой болезнью. Шире и намного печальнее стала осенняя даль, окутанная туманом.
- Скучно, собака кусака! – тихо проронила Наташа и, не оборачиваясь, пошла назад. И только добравшись до вокзала она вдруг вспомнила, что не попрощалась с собакой-кусакой.

Собака кусака еще долго металась по следам уехавших людей. Добежав до станции, промокшая, грязная, она вернулась на дачу. На даче собака кусака проделала еще один фокус, который еще никому не показывала: впервые взошла на террасу,
приподнялась на задние лапы, посмотрела сквозь в стеклянную дверь, даже поскребла
немного когтями. В комнатах было пусто, собаке-кусаке никто не ответил.
Пошел дождь, отовсюду стал надвигаться ночной осенний мрак. Он быстро и глухо заполнил опустевшую дачу. Он бесшумно выползал из кустов. Он вместе с каплями дождя лился с черного неба. На террасе, с которой была ссажена парусина, отчего она выглядела очень обширной и пустой, свет еще долго боролся с тьмой, печально освещая следы грязных ног. Однако скоро он все же уступил.
Наступила ночь.
И когда уже не оставалось сомнений, что она все-таки наступила, собака кусака громко и жалобно завыла. Острой, звенящей, как отчаяние, нотой ворвался собачий вой в монотонный, угрюмый шум дождя. Собака кусака выла – настойчиво, ровно и безнадежно спокойно. Тому, кто этот вой слышал, показалось, что сама беспросветно-темная ночь стонет и рвется к свету, к яркому огню, к теплу, к любящему женскому сердцу.
Собака кусака выла.

Комментарий на Собака кусака

  1. У автора талант!!! Я плакал.

Оставить комментарий

Ваш email не будет опубликован. Обязательные поля отмечены *

*

Вы можете использовать это HTMLтеги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>